Иван Бунин

(1870-1953)

Жизнь Арсеньева

(Отрывок)

   

   Когда и как приобрел я веру в Бога, понятие о Нем, ощущение Его? Думаю, что вместе с  понятием о смерти. Смерть, увы, была как-то соединена с Ним (и с  лампадкой, с черными иконами в серебряных и вызолоченных  ризах в спальне матери). Соединено с Ним было и бессмертие.  Бог – в небе, в  непостижимой высоте и  силе,  в  том непонятном синем, что  вверху, над нами, безгранично далеко от земли: это вошло в меня с самых первых дней моих, равно  как и то, что,  не взирая на смерть, у каждого из нас  есть где-то в груди душа и что душа эта бессмертна. Но все же смерть оставалась смертью, и я уже знал и даже  порой со страхом чувствовал, что на земле все должны умереть – вообще еще  очень не  скоро, но в  частности  в любое время, особенно  же  накануне Великого  Поста. У нас  в доме, поздним  вечером,  все вдруг делались  тогда кроткими, смиренно кланялись друг  другу,  прося  друг у друга прощенья; все как  бы  разлучались друг  с другом,  думая и боясь,  как  бы  и  впрямь  не оказалась эта ночь нашей последней ночью  на  земле. Думал так и я и  всегда ложился в  постель с тяжелым  сердцем перед могущим быть в эту  роковую ночь Страшным Судом,  каким-то  грозным "Вторым Пришествием"  и,  что хуже всего, "восстанием  всех мертвых".  А потом начинался Великий пост, - целых шесть недель  отказа  от жизни, от  всех ее радостей. А там  - Страстная  неделя, когда умирал даже Сам Спаситель ...

   На Страстной, среди  предпраздничных хлопот, все тоже грустили, сугубо постились, говели - даже отец тщетно старался грустить и говеть, - и я уже знал,  что в пятницу  поставят пред алтарем в рождественской  церкви то, что называется плащаницей и что так страшно - как некое подобие гроба Христа - описывали мне, в ту  пору  еще никогда не видевшему  ее, мать  и  нянька.  К вечеру Великой субботы дом наш светился предельной чистотой, как внутренней, так  и  внешней,  благостной и счастливой, тихо  ждущей в своем благообразии великого  Христова праздника. И  вот праздник наконец наступал,  - ночью с Субботы  на  Воскресенье  в мире совершался  некий  дивный  перелом, Христос побеждал смерть и торжествовал над нею. К заутрене нас не возили, но все  же мы просыпались  с чувством этого благодетельного перелома, так что, казалось бы,  дальше не должно было быть места никакой печали. Однако она  даже и тут была, даже в Пасхе. Вечером в тихих и розовых весенних полях слышалось отдаленное,  но   все  приближавшееся   и  все  повторявшееся  с   радостной настойчивостью:  "Христос  Воскресе из мертвых"  - и  через некоторое время показывались "Христоносцы", молодые  мужики без шапок и в  белых подпоясках, высоко несшие огромный крест, и девки в белых платках, - эти несли в чистых полотенцах церковные иконы. Все шли с торжествующим пением, входили во  двор и,  дойдя  до крыльца, радостно  и взволнованно,  с  сознаньем честь  честью завершенного  дела,  замолкали,  затем  братски,   как  равные  с   равными, целовались со всеми  нами мягкими и теплыми, очень приятными молодыми губами и осторожно вносили  крест  и  иконы в дом, в  зал,  где в тонком  полусвете весенней зари мерцала в главном углу  лампадка, и ставили иконы на сдвинутые под лампадку столы, на новые  красивые скатерти, а крест в меру с рожью. Как прекрасно было  все  это! Но, увы, было и грустно и жутко  немного. Все было хорошо,  успокоительно,  лампадка в весеннем чуть зеленеющем  сумраке горела так  нежно, миротворно. А  все-таки  было  во всем этом и  что-то церковное, Божественное и потому опять соединенное с чувством смерти, печали. И  не раз видел я с каким  горестным  восторгом молилась в этот угол  мать,  оставшись одна в зале и опустившись на колени перед лампадкой, крестом и иконами...

  • квадратная иконка facebook
  • Квадратная иконка Twitter
  • Квадратная иконка Google